Кем были люди, бросившие вызов наследникам Чингисхана

Фото: 

Петр Бологов

Обычно, если речь заходит об истории Самарканда, первым делом всплывают в памяти имена целой плеяды великих завоевателей и политических деятелей: начиная от Александра Великого и заканчивая Амиром Темуром. И гораздо реже в данном контексте вспоминают удивительный для своего времени политический феномен XIV века — движение сарбадаров (сербедаров), «людей виселицы» или «обреченных» в переводе с фарси. Для истории Центральной Азии это был редкий эксперимент: городское и сельское «низовое» движение сумело вмешаться в большую политику, внеся свою лепту в распад государства Хулагуидов и Чагатайского улуса. Хотя политическим центром движения был Хорасан, его влияние распространилось также на Мавераннахр. В 1365 году, предположительно, именно сарбадары на короткое время захватили власть в Самарканде, защитив город от внешнего агрессора.

На закате империй

К тому моменту, когда сарбадары впервые заявили о себе, Хорасан уже давно жил в режиме затяжного политического кризиса, который охватил почти все части рассыпающейся монгольской державы. Местные поля были вытоптаны конницей завоевателей, каналы разрушены, а некогда богатые города вроде Туса или Нишапура влачили жалкое существование, их население резко сократилось. Регион, бывший сердцем персидской культуры и экономики, оказался на периферии державы Хулагуидов. Названное в честь основателя правящей династии, внука Чингисхана Хулагу, это некогда могучее государство постепенно погружалось в пучину междоусобиц. Центральная власть в лице ильханов (правителей) слабела с каждым годом, а на местах безраздельно хозяйничала монгольская и тюркизированная кочевая знать, рассматривавшая оседлое население как дойную корову для бесконечных поборов.

Именно в этом вакууме власти и родился феномен сарбадаров. Социальный ландшафт Хорасана был предельно взрывоопасен. Крестьянство, задавленное непосильными налогами и произволом наместников-баскаков, было готово к бунту. Со своей стороны ремесленники и мелкие торговцы, чьи гильдии были разорены из-за упадка городов и разрыва торговых путей, искали способ выжить и восстановить свое влияние. Наконец, существовала влиятельная религиозно-идеологическая группа — суфийские братства и шиитские проповедники, предлагавшие альтернативную картину мира, основанную на социальной справедливости и милленаристских ожиданиях.

Для ремесленников, мелких торговцев и крестьян их проповеди были не отвлеченным богословием, а языком, на котором можно говорить о налоговом гнете, злоупотреблениях эмира и его чиновников, а также о праве на сопротивление. Именно на этом фоне возникла смесь религиозного радикализма и социальной ненависти, из которой вырос лозунг готовности «подставить шею под виселицу», но не вернуться к старым порядкам.

Согласно персидским источникам, изначально идеологом движения сарбадаров был дервиш Халифе из Мазандарана, области на южном берегу Каспийского моря. В юности Халифе, будучи неудовлетворенным учениями своих наставников, явился за мудростью к знаменитому шейху Рукн-ад-дину Семнани. Однако его чересчур смелое заявление о поисках истины, которая «гораздо выше» всех четырех мазхабов (канонических богословских школ) ислама, вызвало конфликт с духовенством и привело к изгнанию Халифе. Персидский историк XV века Мирхонд так описывает беседу, вызвавшую гнев Рукн-ад-дина:

«Раз этот шейх [Рукн-ад-дин] спросил у Халифе, к какой секте из четырех известных сект он более привязан. “О шейх, — отвечал на то Халифе, — чего я доискиваюсь, то гораздо выше этих сект!” Раздраженный наставник пустил за это чернильницей в голову Халифе и проломил своему мюриду череп».

Обосновавшись в Себзеваре на западе Хорасане, Халифе провозгласил себя шейхом и начал проповедовать собственное учение. Его суть исламские источники, враждебные к сарбадарам, умалчивают, известно лишь, что местные суннитские богословы обвинили Халифе в ереси и в том, что под видом суфизма он проповедовал «мирские идеи». Действительно, суфийская форма проповедей и элементы шиизма (сильно распространенного в регионе) служили лишь идеологическим прикрытием для политического проекта и средством мобилизации масс для главной цели — восстания против существующей власти.

По словам российского востоковеда Василия Бартольда, философско-политическая доктрина хорасанских саpбадаpов сложилась из идей всеобщего равенства и общинного владения землей, которые проповедовали маздакиды (V–VI вв) и их продолжатели хуррамиты (VIII–IX вв); социальной утопии каpматов (известных как «большевики ислама»); шиитских чаяний о пришествии махди, понимаемых как установление царства справедливости, а также из суфийского аскетического культа бедности и осуждения богатства и роскоши.

Себзевар, очаг иранского патриотизма и шиизма, оказался для этого идеальным местом. Речи Халифе, наполненные лозунгами о социальном равенстве, критикой в адрес суннитского духовенства и апелляциями к героическому домонгольскому прошлому иранского народа привлекли на сторону шейха толпы горожан и крестьян, ставших его мюридами. Напуганные богословы-факихи вынесли фетву (богословское заключение), разрешающую казнь Халифе, и отправили ее на утверждение ильхану Абу-Саиду — последнему правителю Хулагуидов, обладавшему реальной властью. Тот, однако, умыл руки, переложив всю ответственность на местную администрацию. В итоге хорасанские чиновники организовали убийство Халифе: в ноябре 1335 года он был найден повешенным в мечети.

Дело шейха продолжил его ученик, бывший мударрис (преподаватель медресе – религиозной школы) Хасан Джури. Он создал из последователей Халифе тайную военизированную организацию: мюриды приносили присягу на верность и обязывались выступить с оружием по первому призыву. Персидский историк пишет:

«Имя каждого вновь являвшегося мюрида записывалось; Хасан приказывал всем укрываться до времени, но держать наготове оружие и являться по первому знаку. Этот проповедник своими обольстительными фразами и решительным тоном довел своих слушателей до того, что они вверились ему совершенно и готовы были отдать ему свои души, если бы он того потребовал».

В течение трех лет Джури подпольно проповедовал по всему Хорасану, пока не был схвачен монгольским эмиром Аргун-шахом и заключен в крепость, но это произошло уже после начала собственно вооруженного восстания последователей Хасана.

Все началось с женщины

Со смертью Абу-Саида государство Хулагуидов, ранее занимавшее гигантские территории от центра Малой Азии до долины Инда, фактически распалось на части. На трон ильхана в этот период претендовало сразу несколько чингизидов, поддерживаемых региональными тюркско-монгольскими династиями. Большая часть Хорасана находилась под контролем ильханидского принца Тога-Темура и его эмиров.

В начале 1337 года в ответ на притеснения со стороны монгольской администрации жители деревни Баштин взялись за оружие. По некоторым сведениям, открытое восстание началось после того, как правительственный чиновник, остановившись на постой в доме двух братьев — местных крестьян, потребовал, чтобы те привели к нему для любовных утех жену одного из сельчан. Чиновника зарезали, а мятеж охватил все окружающие селения. Во главе восставших простолюдинов встал сын землевладельца, представитель иранизованной фамилии арабского происхождения по имени Джамал ад-Дин Абд-ар-Раззак Баштини, ученик Хасана Джури. По словам средневековых историков, это был «веселый и мотоватый» человек, большой «охотник до кровавых ссор». Именно он дал название всему движению, когда, собрав вокруг себя жителей Баштина, заявил:

«Истинному мужу приятнее в тысячу раз видеть свою голову в петле «сер-бедар», чем погибнуть как не мужчине».

Согласно версии персидского поэта Доулатшаха Самарканди, изложенной им в историческом труде «Тазкират аш-шуара», восставшие воздвигли виселицу, развесили на ней свои чалмы и стали сбивать их стрелами и камнями. Отсюда и пошло их прозвище.

Сначала повстанцы обосновались в горах, а летом 1337 года овладели Себзеваром. Это событие, собственно, и положило начало существованию фактически независимого государства сарбадаров. Абд аль-Раззак принял титул эмира и приказал чеканить на монетах свое имя, но уже в следующем году его зарезал во время ссоры брат — Ваджих ад-Дин Масуд. Приняв командование сарбадарами, он объявил себя султаном и заключил мир с Тога-Темуром, признав его своим сувереном и обязавшись платить налоги.

В период с 1337 по 1344 год сарбадары освободили от монгольской власти весь западный Хорасан с городами Тус и Нишапур. По словам персидских историков, восставшие хотели добиться того, «чтобы впредь ни один тюрк (кочевник) до страшного суда не смел разбивать шатра в Иране». Помимо монголов, последователям Абд аль-Раззака и Хасана Джури пришлось немало повоевать и с таджикской династией Куртов, правившей в Герате. В 1342 году духовный лидер сарбадаров погиб в битве с этим противником, а после смерти Масуда в сражении с монголами все движение оказалось в глубоком кризисе. В какой-то момент Тога-Темур решил окончательно расправиться с бунтовщиками, заманив к себе в шатер всех лидеров восстания. Однако во время пира гости убили и самого потомка Чингисхана, и половину его приближенных. Власть ильханов в Хорасане окончательно сошла на нет, и сарбадары вновь максимально расширили свое влияние, в отдельные периоды под их контролем находился почти весь Северный Иран — от Рея и Горгана (Астрабада) на западе до Герата на востоке.

Государство дервишей

Возможно, сарбадары добились бы и большего, но их новаторская модель власти была слишком уязвимой и рыхлой, так что постоянные междоусобицы сотрясали молодое государство на протяжении всех лет его существования.

Коренное отличие политической системы сарбадаров от современных ей феодальных схем заключалось в источнике легитимности. Если соседние султанаты и улусы опирались на династическое право, племенную знать и религиозную ортодоксию, то сарбадары черпали силу в популистской идеологии социальной справедливости, обращенной к городским ремесленникам, крестьянам и деклассированным элементам. Их лозунг — «борьба за веру и справедливость» — был не пустой риторикой, а основой мобилизации и инструментом удержания власти.

Однако в этой модели крылась и главная слабость. С одной стороны, существовала радикальная идеология, отрицавшая сословные привилегии и провозглашавшая равенство. С другой — для управления и обороны была необходима сильная централизованная власть, армия и иерархия. Этот разрыв между идеалом и реальностью нового правящего слоя стал основным внутренним противоречием сарбадаров.

Теоретически верховная власть принадлежала коллективному совету эмиров и самых влиятельных фигур из среды религиозных деятелей-дервишей. При этом репутация носителя верховной власти как благочестивого защитника веры и «дела бедняков» имела иногда определяющее значение. Некоторые ключевые фигуры (например, Ходжа Яхья Керави) были в первую очередь духовными лидерами суфийского или шиитского толка, чей авторитет помогал консолидировать массы.

Новый глава государства или военный предводитель должен был избираться или утверждаться советом эмиров и дервишей. Но поскольку этот процесс не имел четко прописанных процедур, то напоминал скорее договоренность (или временный компромисс) между сильнейшими фракциями, чем легитимные выборы. В большинстве случаев наиболее частым способом смены лидера у сарбадаров был заговор, мятеж или прямое физическое устранение соперника.

Отсутствие четкого механизма преемственности, различия в религиозной радикальности лидеров и борьба за контроль над ресурсами делали междоусобицы хроническими. Военная верхушка противостояла дервишам и шейхам; умеренные прагматики сражались с радикалами; региональные командиры бунтовали против центра в Себзеваре. Каждая такая склока подрывала военный потенциал и обнажала хрупкость государственной конструкции, построенной на харизме конкретных лиц и общей идее, но не на прочных институтах.

В условиях перманентной нестабильности и вооруженного противостояния с соседями внутренние реформы сарбадаров проводились фрагментарно и имели ограниченный успех. Наиболее значимой из них была аграрная реформа: земли конфисковывались у лояльных монголам феодалов, передавались крестьянским общинам или воинам в качестве условных пожалований. Параллельно был отменен ряд наиболее тяжелых монгольских поборов, что облегчило положение населения.

Ключевые посты в управлении государством сарбадаров занимали выходцы из низов, а в идеологии поощрялись радикальные шиитские и суфийские течения вместо официального в государстве Хулагуидов суннизма. Одновременно правители строго следили за политической благонадежностью и моральным обликом соотечественников. Так, про пришедшего к власти в 1347 году дервиша Шамс-ад-Дина Али Мирхонд пишет:

«Ходжа Шамс-ад-Дин, если кого-либо признавал за бунтовщика и мятежника, тотчас старался удалять его из государства; стойкость правителя была так непоколебима, что он во время своего правления приказал побросать до пятисот распутных женщин в колодец, и никто по боязни не осмеливался произносить вслух названий «бенга» [гашиша] или вина. Если какому-нибудь преступнику говорили: «Мы поведем тебя к Ходже», то виновный уже заранее падал в обморок».

\

В 1364 году власть в государстве сарбадаров захватил ходжа Али Муайяд, который крутыми репрессиями расправился с оппозицией в лице радикально настроенных дервишей, но из-за этого потерял поддержку широких масс. Али Муайяд, в частности, распорядился разрушить мавзолеи шейхов Халифе и Хасана Джури и устроить на их месте выгребные ямы. Центральная власть постепенно слабела, внешние враги угрожали самой столице — Себзевару, однако почти параллельно и на других территориях, ранее контролировавшихся монголами, стали возникать различные народные движения, близкие сарбадарам. Это процесс затронул не только бывшие земли Хулагуидов, но и соседний Чагатайский улус — еще одну составную часть некогда единой монгольской империи с центром в Самарканде.

Накануне Темура

В середине XIV века Чагатайский улус, — самое, пожалуй, недееспособное из монгольских государств, — окончательно раскололся на западную и восточную части. Хаос и анархия поглотили всю Центральную Азию. На востоке, в Семиречье и Кашгаре, образовалось ханство Моголистан, на престол которого кочевой знатью был посажен 18-летний чингизид Туглук-Тимур. На западе, в Мавераннахре, правили различные тюркско-монгольские эмиры, для своей легитимизации сажавшие на трон марионеток из числа потомков Чингисхана. В 1361 году Туглук-Тимур захватил Мавераннахр и его столицу Самарканд, которую отдал во владение своему сыну — Ильясу-Ходже. Лидеры местной кочевой аристократии — эмир Хусейн и правитель Кеша Темур, тогда еще даже не хромой, — объединились, чтобы противостоять моголистанцам. Вместе они в 1363 году разгромили армию Ильяса-Ходжи и взяли под контроль Самарканд, посадив на трон очередного хана-марионетку из чингизидов.

Впрочем, уже через пару лет Ильяс-Ходжа, ставший после смерти отца правителем Моголистана, возвратился в Мавераннахр с огромной армией и в так называемой «Грязевой битве» под Чиназом одержал победу над союзниками. После этого моголистанцы двинулись на оставшийся без защиты Самарканд, но взять город не смогли. Местные жители организовали оборону стен и забаррикадировали улицы. Когда же захватчики все-таки попытались прорваться, то потеряли несколько сотен человек убитыми и были вынуждены отступить. А последовавшая затем эпидемия среди лошадей в армии Ильяса-Ходжа заставила могулистанцев убраться восвояси.

Придворный историк Темуридов Шарафаддин Язди в своей «Книге побед» пишет о тех событиях:

«Некоторое время горожане несмотря на то, что среди них не было головы, так дрались с врагом, что Царь небесный возблагодарил их. Они не подпустили воинство Джете (Моголистана) близко к городу. Но поскольку осада была длительной, то они ослабли и стали умолять Бога, прося о помощи. Но вот их мольбы были услышаны, и всевышней милостью началась холера среди лошадей войска Джете. Пало много лошадей, не осталось даже одной лошади на четверых. По этой причине все [враги] в расстройстве и ослабленные вынуждены были уходить».

В итоге почти на год крупнейший город региона перешел под власть простолюдинов. Некоторые историки считают, что во главе самаркандцев стояли именно сарбадары, хотя доподлинно неизвестно, как они сами себя называли и имели ли контакты с государством в Хорасане. Из сочинений средневековых авторов нам известны имена и профессии самаркандских вождей: студент медресе Мавланзада, старшина цеха трепальщиков хлопка Абу Бекр Калави (или Кулуй) и стрелок из лука Хурдак Бухари.

По мнению Василия Бартольда, самаркандское движение как по своему происхождению, так и по своим результатам существенно отличалось от хорасанских сарбадаров. Самаpкандцы выступили первоначально не против собственного правительства, а против внешнего врага, совладать с которым местные власти оказались бессильны.

Сведений о том, какую внутреннюю политику проводила эта народная администрация и какие социальные идеи она декларировала, почти не сохранилось. Можно предположить, что в городе произошло некоторое перераспределение материальных благ и властных полномочий, что в свою очередь вызвало недовольство местной знати, установившей контакты с эмирами Темуром и Хусейном. Те, однако, впечатленные победой горожан над Ильясом-Ходжой, которого сами они не смогли одолеть, старались внешне поддерживать с самаркандцами дружеские отношения: отправили им в подарок дорогие халаты, оружие и даже некие грамоты, легитимизирующие их власть.

Впрочем, никаких сомнений в том, что союзники попытаются вернуть себе город, быть не могло — уже весной 1366 года Темур с Хусейном объявились под стенами Самарканда и разбили лагерь в районе Чупан-Аты. Здесь они приняли делегацию горожан, которые привезли им подарки, но во время следующей встречи солдаты эмиров напали на самаркандцев и казнили всех кроме Мавланзады, за которого ходатайствовал лично Темур.

В дальнейшем эмир, уже ставший известным как Тамерлан и сделавший Самарканд столицей своей собственной империи, имел еще немало проблем с населением города, кажется, так и не забывшим той годичной вольницы. Как пишет Ибн Арабшах в «Истории амира Темура»:

«Как только он удалялся от города, какая-то группа людей поднимала мятеж, свергала наместника или же бунтовала заодно с наместником. Каждый раз, как возвращался Темур, установленный им порядок оказывался нарушенным, расстроенным, положение поколебленным. И ему приходилось восстанавливать и улаживать, разрушать и строить; одних он убивал, других отстранял, третьих поощрял и одаривал… Непослушные продолжали свои противные дела и еще обман и хитрости. Такое положение повторялось девять раз. У Темура болела голова от незнания, что предпринять против непокорных».

Только к 1388 году посредством подкупа, обмана и многочисленных убийств Темуру удалось свести городские бунты к нулю — по словам Арабшаха, эмир «умертвил всех без единого и высушил их корни, стер их следы и потушил их пламя».

Не менее решительно Тамерлан расправился и с настоящими сарбадарами, хотя в 1381 году уже упоминавшийся Али Муайяд сам пригласил эмира в Хорасан, будучи не в силах отбиваться от внешних врагов в лице наследников Хулагуидов. Одержав над теми серию военных побед, Темур оставил Али Муайяда наместником в Себзеваре, и тот сохранял ему верность до самой смерти в 1386 году. Впрочем, когда тремя годами ранее в Себзеваре и окрестностях произошло восстание сарбадаров, Тамерлан не только взял город и разрушил его цитадель, но и устроил невиданную по жестокости расправу: 2000 человек он замуровал живыми в стенах воздвигнутых им башен — связанных людей складывали в штабели, как дрова, перекладывая кирпичом и глиной. При этом некоторых вождей восстания Темур простил, и они впоследствии служили его наместниками. После смерти Тамерлана некогда могучее движение постепенно сошло с политической сцены.

Государство сарбадаров нередко представляют бандитским формированием, управляемым религиозными фанатиками. Однако такая характеристика не учитывает контекст эпохи, отмеченной повсеместным насилием. Противоположная трактовка — как восстания низов за социальную справедливость и республиканские идеалы — тоже упрощает картину, ведь среди повстанцев были и представители знати. В основе движения лежало, скорее, народное сопротивление, сплоченное общей духовной идеей. Возникшее в результате политическое устройство одновременно напоминало и республику, и религиозный орден. Сарбадары оказались одним из наиболее ярких и долговечных проектов подобного рода, пусть их идеи и не были реализованы полностью.