Когда рукопись становится практикой

Иногда история — это не громкие события.

Иногда она живет в старой рукописи, в неровном почерке, в простом рисунке на пожелтевшей бумаге.

И иногда боль от потери таких вещей ощущается почти физически.

Каждая подобная рукопись, вывезенная из Красной Слободы Губинского района Азербайджана, каждый исчезнувший семейный архив — это не просто потеря старых бумаг. Это исчезновение памяти целой общины.

Мне остается только писать и рассказывать об этих находках и потерях — чтобы сохранить хотя бы память о религиозной культуре горских евреев Кавказа.

Именно такой оказалась и эта рукопись, написанная одним из представителей рода Мизрахи приблизительно в XIX веке.

Перед нами — не теоретический трактат, а практическое руководство, которым действительно пользовались.

Живая рабочая тетрадь мастера.

В овальном заголовке читается:

«Вот инструменты обрезания и инструменты шхиты, которые я расположил…»

Речь действительно идет о двух сферах — брит-миле и шхите.

Однако именно этот сохранившийся лист посвящен прежде всего инструментам для брит-милы.

Если внимательно посмотреть на изображения и подписи, становится очевидно, что перед нами инструменты, относящиеся именно к обрезанию.

Под рисунками сохранились подписи на иврите. Часть читается ясно, часть стерта временем и требует уточнения.

Все инструменты небольшие, очень тонкие по форме и предназначены для точной работы.

На листе изображены лишь четыре инструмента, хотя из текста понятно, что их было значительно больше. Остальные находятся на других листах той же рукописи, где были представлены и инструменты шхиты.

Я очень бережно отношусь к своему архиву, но, к сожалению, именно эти страницы до сих пор не могу найти.

При этом сами инструменты на этой странице однозначно относятся к брит-миле. Об этом говорит и стиль текста — короткий, практический, почти ремесленный:

«нож должен быть гладким»

«любой дефект делает его непригодным»

«проверяют ногтем»

Перед нами не рассуждение и не теоретический спор, а краткая инструкция мастера.

Именно это делает рукопись такой живой.

Неровный почерк.

Неоднородные чернила.

Ручные рисунки.

Это не книга для чтения.

Это книга для работы.

И именно благодаря таким рукописям иногда неожиданно соединяются люди, разделенные десятилетиями.

Во время сбора экспонатов для выставки мне приходилось посещать многих представителей общины — как краснослободинцев, так и выходцев с Северного Кавказа.

Но одна из этих встреч осталась в моей памяти особенно глубоко.

Тогда судьба привела меня к Илизиру (Илиғизир) Мизрахиеву — человеку, члены рода которого и были авторами тех самых рукописей, о которых я уже несколько месяцев рассказываю вам.

После установления советской власти древний род Мизрах в одночасье превратился в Мизрахиев — как это происходило тогда со многими еврейскими фамилиями.

Об этом роде я когда-нибудь очень хочу написать отдельную книгу.

Потому что за этим родом ощущается целый исчезающий мир старой горско-еврейской духовной традиции.

В этом роде не просто хранили старые религиозные книги. Здесь их переписывали, дополняли, составляли новые рукописи и передавали дальше — от поколения к поколению, и со временем они становились частью не только семейной, но и общинной жизни.

История этого рода словно приоткрывает ту часть жизни горско-еврейской общины, о которой сохранилось удивительно мало свидетельств.

Илизир (был моэлем и шохетом в бакинских синагогах в 1970–1980-х годах). Но это лишь малая часть того, кем он был на самом деле.

Когда я пришла к нему, он уже ждал меня.

На столе лежали семейные книги и инструменты для брит-милы.

И вдруг я поймала себя на мысли, что эти инструменты кажутся мне удивительно знакомыми.

Рабби Илизир долго рассказывал о своих предках, о потерянных книгах, исчезнувших рукописях и религиозной утвари, которая когда-то хранилась в семье.

А потом неожиданно взял в руки инструменты, изготовленные им самим.

По первой профессии он был слесарем и сумел создать их с удивительной точностью.

Он долго смотрел на них, а потом тихо сказал:

— К сожалению, книга, по которой я сам изготавливал эти инструменты, исчезла…

И в этот момент у меня словно все остановилось внутри.

Потому что именно эту рукопись я когда-то успела скопировать.

Я достала сохраненные листы и показала ему.

Если бы вы только увидели лицо этого человека в ту минуту…

Менялся цвет лица.

Дрожали руки.

Он смотрел то на инструменты, то на рукопись — словно снова разговаривал со своими предками.

И тогда я впервые особенно остро поняла: существуют вещи, которые должны возвращаться человеку не только по закону, но и по памяти, по совести, по справедливости.

Потому что иногда рукопись — это уже не просто бумага.

Это часть семьи.

Часть жизни.

Часть исчезающего мира.

И, возможно, именно такие вещи и есть настоящая история.

Не громкая.

Но настоящая.

А как вы думаете — такие рукописи важнее как научный источник или как живая память о людях и ремесле?