Горские евреи и Эрец Исраэль в период британского мандата (1918-1948) Третий Этап Часть III
- 28-11-2025, 12:27
- НАРОДЫ
- 0
- 417
Лия Микдашева, Израиль
Фото: Член семьи другого основателя Кфар Баруха - Бат-Циона Дадашова , женщина, чья доброта, внутренняя сила навсегда остались в памяти тех, кто её знал. Её имя вплетено в историй еврейской общины с любовью и уважением, как часть корней, на которых вырос наш народ .
Кфар Барух
Ещё одним поселением, где горские евреи компактно проживали стало поселение Кфар Барух в Нижней Галилее. Его основали 2 февраля 1926 года выходцы из Румынии — первые поселенцы, к которым позже присоединились семьи из Болгарии, Курдистана, Турции , Крыма и, конечно, Кавказа. Поселение было создано на земле Еврейского национального фонда при поддержке Керен ха-Йесод и названо в честь российского мецената Баруха Кагана.
Первые поселенцы оказались в крайне тяжёлых условиях: им приходилось жить в хижинах и палатках, а постоянная опасность нападений со стороны бедуинов лишь усиливала их трудности. Существенную материальную помощь им предоставляла Всемирная сефардская организация.
Среди 17 семей поселенцев девять были горскими евреями: Шауль Шаулов, Рабба Абрамов, Хаим Агарунов, Шмая Натанов, Цадакиель Цадакиелов, Меир Дадашов, Йонатан Ифраимов, Звулун Якубович и Шауль Рабаев. Многие из них впоследствии были похоронены в Кфар-Барухе, оставаясь частью памяти о первых поселенцах. Особенно выделялся Шауль Рабаев: он не только служил духовным наставником общины, но и активно участвовал в работе поселенческого совета, помогая организовать жизнь поселения и поддерживая соседей в трудные моменты.
Кфар-Барух — почти единственное поселение, сохранившееся с 1920-х годов, где горские евреи жили компактно на протяжении многих десятилетий, вплоть до 1990-х. Привычные к работе на земле еще на Кавказе, они продолжали трудиться на полях и в садах, сохраняя связь с родными традициями и образом жизни.
Согласно переписи 1973 года, деревня насчитывала 228 человек. Первые поселенцы сталкивались с бесплодной землёй и нехваткой воды.
Адаптация была сложной: отсутствие подъездных дорог мешало новым поселенцам присоединяться к ним. Единственной связью с остальной частью страны оставалась железная дорога, проходившая поблизости. Ситуация заметно улучшилась, когда позднее проложили дорогу в Хайфу и Назарет.
В 1928 году в мошаве проживало 84 человека, из которых 47 были горскими евреями. Несмотря на разное происхождение, они быстро сплотились и жили дружно, помогая друг другу в любых делах. Со временем к ним присоединились новые семьи горских евреев, а румынские поселенцы постепенно покидали созданное ими поселение, уступая место новым жителям и новым историям.
В начале существовали две отдельные организации — румынская и сефардская. Со временем они объединились, и во главе нового комитета стал Шауль Равиёв (Рабиев). Он лично представлял поселение перед властями, заботясь о его делах и интересах, и во многом и инициировал формирование ядра поселенцев в мошаве.
Боаз Равиёв (Рабиев), отец Шауля, был сионистом и одним из горских евреев, репатриировавшихся в 1908 году. Шаулю тогда было всего 12 лет, и, приехав в Страну, он сразу включился в работу на хозяйстве Фонда «Керен Каемет», постепенно привыкая к новой жизни и обязанностям.
С детства он занимался сельским хозяйством и стал одним из основателей Нахаллала ( расположен в нижней Галилее, недалеко от города Тверия и озера Кинерет) . От отца он унаследовал трудолюбие. Горские евреи любили землю и работу на ней.
Он трудился на земле до конца своих дней (скончался 12 мая 1980 года). Двое его сыновей достигли высоких постов в израильской армии, третий также служил, а еще один принимал участие во Второй мировой войне в составе Еврейской бригады по поручению национальной организации.
Я не могла упустить шанс встретиться с семьей Шауля Равиев (Рабиев), которую мне удалось найти в Хайфском округе. Среди них был Боаз — названный в честь своего деда, один из сыновей Шауля, человек с высоким постом в израильской армии.
Прежде чем погрузиться в воспоминания о детстве и юности в Кфар Барухе, он хотел показать мне места, где прошло его детство. И мы отправились в путь. Сначала — родительский дом, где стены словно хранили шепот прошлого. Потом — поля, где он когда-то служил охранником, чувствуя под ногами землю, знакомую с детства. Мы заглянули в дома его друзей, и каждый уголок открывал маленькую историю…
Идя по этим местам, я словно ощущала дыхание времени. Здесь, на этих улицах и полях, формировались характер и жизненные принципы, здесь земля и труд были не просто делом, а частью души. В каждом взгляде Боаза, в каждом воспоминании оживал целый мир — мир, где дружба и преданность переплетались с трудом и любовью к Родине.
Вернувшись домой, мы обнаружили, что его супруга уже успела приготовить для нас пельмени. Боаз улыбнулся и, словно на мгновение вернувшись в прошлое, вспомнил свои встречи с Якутиэлем (Кути) Адамом — офицером, занимавшим ключевые посты в армии: заместителем командующего Северным военным округом, командующим Южным округом, главой Оперативного управления Генштаба и заместителем начальника Генерального штаба. Он был назначен на должность директора МОССАДа, но трагтчески погиб в Ливанской войне, так и не приступив к работе. Вспомнил Боаз и об Ариэле (Арике) Шароне.
Они дружили с детства и какое-то время служили вместе, и эти воспоминания всегда были с ними. Боаз ушёл на покой чуть раньше друзей, но их связь оставалась прочной. Когда они навещали Северный округ, Якутиель обязательно звонил Боазу, и по просьбе Шарона просил к обеду приготовить дюшбэрэ — пельмени, пахнущие домом и детством. За этим простым, но тёплым обедом они часами вспоминали юность, совместную службу, маленькие подвиги и большие военные заслуги, и на мгновение прошлое оживало рядом с ними, словно вернувшись в те дни, когда дружба была единственным и самым дорогим богатством.
Раз уж мы заговорили об Ариэле Шароне, тоже «кавказском» генерале, позвольте добавить два эпизода, один из которых, я нашла в книге Нисима Илишаева « Из Кавкааз в Иерусалим» (1981).»
«Я позвонил Дворе, матери Ариэля (Арика) Шарона, и назначил встречу. Сначала она удивилась, думая, что мне нужен сам Арик, а не его мама. Но когда убедилась, что разговор будет с ней, пригласила меня в Кфар Малал — тихий, светлый мошав на равнине Шарон, где она жила с первых дней в Эрець Исраэль.
Когда я подошёл к дому, навстречу мне вышла маленькая девочка. Я спросил у неё, где живёт Двора Шарон. Девочка лукаво улыбнулась и поправила меня: «Это бабушка Вера». Позже я узнал, что отец Арика, Самуэль, именно так называл свою жену.
Фото:С тёплым чувством прикосновения к прошлому представляю надгробные памятники Авишага и Цидкиэля Цидкиэловых - тех, кто положил начало Кфар Баруху и чья память и сегодня согревает сердца потомков.
Двора заметив меня на крыльце, тепло улыбнулась и предложила присесть рядом. «Выбирайте, — сказала она, — на каком языке будем говорить: иврит, русский, идиш или на орлином кавказском?» В этот момент я понял: это будет не просто беседа, а маленькое путешествие сквозь воспоминания, запахи сада и лёгкий ветер над равниной — настоящее погружение в её мир и историю семьи.
В её голосе прозвучала знакомая интонация людей, которым довелось жить на Кавказе — с тем особым теплом, широким гостеприимством и мягкой мелодичностью речи. И в этот момент я понял: впереди — не просто разговор.
Это будет путешествие через её память — туда, где соседствуют ароматы кавказской кухни и истории семьи, где слышны голоса тех, кто когда-то жил среди гор и принёс с собой в Эрец-Исраэль свой язык, свои песенки, свои традиции. Сквозь воспоминания, запахи сада и лёгкий ветер над равниной я будто входил в её мир, в котором Кавказ по-прежнему жил рядом с Дворой, теплый, родной, несущий свою мудрость.
Во время проживания в Дербенте, спасаясь от погромов на Украине, в Могилеве, Вера и Самуэль учили язык горских евреев. Семья Шарона поселилась прямо в семье горских евреев, полностью погружаясь в их быт и традиции. Позднее они переехали в Баку, а затем — в Тифлис. В 1922 году они вместе с шестьюдесятью двумя семьями горских евреев отплыли в Эрець Исраэль, отправляясь навстречу новой жизни, полной надежд и трудностей. В Кфар Малал поселились и кавказские семьи, прибывшие вместе.
К разговору присоединился брат Веры и поделился своими воспоминаниями. Он отметил, что путь горских евреев в Страну был тяжёлым и кровавым. Многие шли пешком с Кавказа в Эрець Исраэль, и дорога занимала четыре–пять лет. В качестве примера он привёл семью Завалу Авшалумова, которая с 1924 по 1929 год добиралась до Страны.
Также Залман был хорошо знаком с семьёй Абрамовых — родителями Яффы Яркони, знаменитой израильской певицы. Вера поддержала слова брата, отметив вклад Егуда и Нисона Адамовичей. Их сын, Екутиэль Адам, впоследствии стал генералом. Спустя некоторое время Вера вынесла и подарила мне памятную фотографию, на которой Моше Даян и Ариэль Шарон отдают распоряжение о наступлении подполковнику Ишаю Соломонову во время Шестидневной войны. Ишай Соломонов тоже был горским евреем; его родители репатриировались в 1924 году.
«На прощание Вера протянула мне два яблока. Улыбнувшись, она сказала, что даёт ровно столько, сколько есть сейчас кавказских генералов — Арик и Екутиэль. В её жесте было столько простоты, гордости и тихой памяти, что эти два яблока стали для меня куда большим, чем просто угощением.»
Второй эпизод связан уже со мной. Может быть, мой рассказ покажется чуть нескромным, но этот милый, трогательный момент, что я не могу им не поделиться.
Будучи куратором в Музее Израиля, я нередко оказывалась среди приглашённых в резиденцию премьер-министра. Эти вечера были по-настоящему особенными: в уютных залах звучали лекции выдающихся людей, известные музыканты наполняли пространство живой музыкой, а поэты читали свои стихи так…
На этот раз в резиденции премьер-министра «дежурил» Ариэль Шарон (премьер-министр). Услышав историю семьи Шарон, связанную с горскими евреями, моя начальница тут же распорядилась подарить ему книгу, изданную к выставке горских евреев в Музее Израиля.
Я подошла, протянула книгу. Он взглянул на обложку, прочитал вслух: «Кавказ… горские евреи…» — на секунду приподнял брови, чуть прищурился, будто ловя ускользающую мысль, — а затем широко улыбнулся и сказал: «Ну, вот это поворот!»
Он сжмурил один глаз, взял книгу и некоторое время молча изучал её, будто пытался выловить в страницах нужное слово. Потом наконец спросил: «Ты умеешь готовить… ну, ну…» — и запнулся, никак не вспомнив название своего любимого блюда. Но тут же начал объяснять на пальцах: маленькие кусочки теста, внутри — фарш. Я сразу догадалась, о чём речь. И всё же решила дать бравому генералу возможность чуть-чуть «покрутиться» в поисках памяти — пусть сам вспоминает те давние походы к своему другу Боазу с другим другом, Кути Адамом.
Он всегда пробовал это блюдо в семьях выходцев из Дагестана, и я знала, что дагестанские евреи называют его «кюрза». Я произнесла это слово, и он замер на мгновение, уголки губ расплылись в детской улыбке, он слегка покачал головой, будто тихо говоря: «Не совсем так…».
Как будто сделав великое открытие, я с притворной важностью протянула: «А-а-а-а… — дюшбере», — подсказала я. Он прищурил глаз ещё сильнее, и смех его вырвался громко и заразительно. Положив руку на мою, он сказал с улыбкой: «Да, да, дюшбэрэ».
«Моя мысль о Боазе Рабиеве и Якутиэле Адаме так и осталась несказанной — его внимание уже увлекли другие гости.
Эта община, пришедшая ещё до рождения государства, не осталась сторонним наблюдателем — она вписалась в пульс новой страны, в её будни и праздники, в её радости и тревоги. Они шли рядом со своим народом, вплетая свои традиции, свои истории и свой неповторимый дух в общее полотно жизни. И именно в этом слиянии прошлого и настоящего, личного и общественного, раскрывается настоящая сила: не в изоляции, а в открытости миру, в участии и отдаче. Сегодня их наследие живёт в улицах городов, в людях и их поступках, в том, как страна учится быть большим домом для всех, кто приходит с желанием строить, создавать и любить.
В знак глубокого уважения к каждому из сыновей и дочерей общины я включаю фотографии надгробных памятников, которые успела запечатлеть в 1998 году в Кфар Барухе.
