Рабби Иосиф бен Хаим Шур

20-10-2025, 16:24
АНТРОПОЛОГИЯ
О рабби Иосифе бен Хаим Шуре я узнала благодаря «азербайджанскому шапировскому архиву». Его собрал Феликс Шапиро — педагог, которого в 1913 году пригласили из Москвы в Баку. Здесь он возглавил школу талмуд-тора, а позднее стал автором первого иврито-русского словаря (1963). Архив попал ко мне из рук его дочери, Лии Престиной-Шапиро.
       До встречи с архивом имя Шура мне попадалось лишь однажды — на страницах книги профессора Мордехая Альтшулера «Евреи Восточного Кавказа». Но это были всего лишь штрихи.
        Архив же оказался настоящим открытием: рукописи и полевые записи, в которых оживает целый мир. Они охватывают почти все стороны жизни горских евреев и сохранили для нас бесценные свидетельства — голоса прошлого, звучащие «из первых рук».
          Я восприняла работу с архивом как долг перед памятью Феликса Шапиро. Его бескорыстие, добрые дела и преданность своему делу заслуживали большего, чем молчаливое хранение документов. Поэтому я сочла необходимым обработать его архив и вместе с «Институтом стратегических исследований Кавказа» издать в 2013 году книгу «Феликс Шапиро и горские евреи». Эта книга стала не только научным трудом, но и знаком уважения, признания и благодарности — актом памяти о человеке, оставившем след в истории горских евреев.
     Среди архивных редкостей — пожелтевшие страницы сионистских газет «Утренняя звезда» и «Эхо гор», где ивритские буквы соседствуют с горско-еврейским словом. Но особую ценность представляет единственная сохранившаяся афиша бакинской организации «Идише фолкспартай». В ней объявлялось, что рабби Иосиф Шур будет вести раздел «Горско-еврейская поэзия» и представит собственные произведения. Говорят, его выступления пользовались столь большим интересом, что зал порой не вмещал всех желающих.
  Рабби Иосиф бен Хаим Шур — кто он? Блестящий оратор, поэт, бунтовщик, революционер, чьи слова зажигали умы, человек, впервые осмелившийся сказать, что в общине пора отделить «кесаря от Б-га». Я пообещала себе: при первой же возможности я вернусь к этой фигуре и её наследию.
       Наступила эпоха революций и свобод. Рабби Иосиф Шур видел, что суровая традиционность восточного иудаизма подавляет живую мысль и инициативу, и пора пробуждать общину от «сна».
   Рабби Иосиф, входивший в число одиннадцати раввинов своего времени, уже тогда выражал сомнения в устойчивости существующего устройства общины. Он подчеркивал, что отказ от стремления к познанию бесконечного — к безграничному океану знаний — в пользу ограниченного, «пальцевого» счета является шагом назад для духовного развития народа.
Рабби всегда искал золотую середину. Он шагал осторожно, думая о том, что верный путь — не в крайностях, а в балансе. Для него община могла выжить лишь тогда, когда традиции встречались с требованиями современной цивилизации XX века. Он соединял прошлое с настоящим, стараясь подготовить людей к миру, который менялся слишком быстро, и каждый его поступок говорил о том, что перемены можно принять, не теряя себя.
Рабби Иосиф бен Хаим Шур казался человеком, который проснулся слишком рано в темноте, когда вокруг все еще спали. В его эпоху — на рубеже XIX и XX веков — грамотными в общине были лишь раввины, а главный раввин держал власть и авторитет всей общины. Одинокий среди таких людей, Иосиф верил: община не должна бояться новых идей, даже если они пришли из «чуждого» мира.
      Но его реформаторские замыслы, особенно в области образования, натолкнулись на непонимание и сопротивление коллег. Они опасались, что любое новшество может поколебать веру и разрушить устои традиционного воспитания. Не встретили поддержки и многие попытки приспособить общину к реалиям советской власти: они противоречили многовековым обычаям и привычкам.
        В те смутные годы противоречия внутри общины только усиливались: извне приходила чуждая культура, которая сталкивалась с тысячелетними традициями. Для людей вроде Иосифа Шура шансы реализовать свои идеи были невелики: подавляющее большинство строго следовало ортодоксии и безоговорочно подчинялось раввинам. И все же, несмотря на одиночество и сопротивление, он продолжал верить в необходимость перемен — тихо, но неотступно, словно пробуждающийся в темноте.
       Однажды некий филантроп, привлечённый к общине самим рабби Иосифом Шуром, предложил помощь: обновить образовательные программы и стандарты, построить новую школу. Вероятно, у него были свои условия, а раввины выдвинули встречные — «никаких изменений в традиционном образе жизни». Меценат отступил. В этот судьбоносный момент Иосиф Шур сказал лишь одно: «Сами не «вошли» и входящим воспрепятствовали», —и слова его звучали громче любой проповеди, отражая всю трагедию упущенной возможности.
        Высший совет раввинов, собравшийся на экстренное заседание, словно вершил приговор истории. Они указали своему брату по вере на его роковую ошибку — на то, что он стал на «неправильную» сторону времени, — и без тени сомнения лишили его сана, отлучив от власти и славы, что некогда окружали его имя.
Его участь была незавидна. По словам моего знакомого, «братья-други» поспешили удалить его с пиршественного стола, чтобы он не «опьянел» преждевременно. Но ничто не могло поколебать его решимость. Он, сам того не ведая, сдвигал камень за камнем, на котором покоится непоколебимая крепость веры, ту самую твердыню, что веками держала всю религиозную общину на прочном фундаменте.
Иосиф бен Хаим прекрасно понимал нужды своей Еврейской слободы. Он видел, как бедняки едва сводят концы с концами, а при этом содержат целый штат духовных служителей. На 11 синагог приходилось столько же раввинов и канторов, к ним добавлялись 8 резников, 14 меламедов, знахари, прорицатели, мастера по изготовлению амулетов и десятки наемных плакальщиц. Даже технический персонал синагог и кладбищенские служки получали регулярное содержание. В итоге почти пятая часть скромного семейного бюджета уходила на религиозные требы — и именно против такого расточительства выступал рабби Иосиф Шор. Он выразил это в строках, которые Ф. Шапиро перевёл с древнееврейского на русский.
«Народ мой, ты корова на земле,
А доят тебя ангелы небесные».
Трудно было утверждать, что в общине не было образованных людей. Ф. Шапиро приезжал из Баку в слободу на субботу и с удивлением отмечал всеобщую грамотность мужчин.
      Он видел усталых, согбенных под тяжестью тысячелетней мудрости людей, склоняющих головы перед своим Б-гом, которые считали своим священным долгом обучить сына древнееврейской грамоте. Для этой цели существовала широкая сеть школ — традиционных хедеров и многочисленных меламедов, обучавших детей не на родном языке джуури, а на древнееврейском, который для горских евреев оставался исключительно языком молитв и религиозного обихода.
Иосиф Шур видел различие: для европейских евреев знание древнееврейского открывало двери к новым литературным и культурным горизонтам, тогда как для горских евреев оно ограничивалось рамками синагоги.
       В домах горских евреев книги религиозного содержания занимают почётные места, как будто сами стены питаются их священным светом, тогда как светские тексты на древнееврейском языке почти никогда не переступают порог. То, чему учат в хедере, остаётся за стенами синагоги: язык служит лишь ритуалу и молитве, не проникая в жизнь, не питая ни культуры, ни просвещения. (Ф. Шапиро).
       Все отвернулись от него. Коллеги унизили его на глазах у всех. И всё же рабби Иосиф шептал самому себе: «Б г хочет, чтобы мы вспомнили о другой жизни». Он брал перо, и слова рождались как тихий протест — светские поэмы и стихи на иврите, полные боли и тревоги общины. Его строки кричали о несправедливости: земли горских евреев, отобранные соседями-мусульманами, стали чужими. Этой трагедии он посвятил две поэмы: «Навет» и «Плач Иосифа», вторя горькому и пронзительному голосу библейского «Плача Иеремии».
          Рабби Иосиф бен Хаим Шур был мыслителем своего времени, чей разум охватывал прошлое и настоящее, словно единую ткань истории. Он видел, что его община пережила века скитаний и изгнаний, и понимал: её выживание — плод не только верности закону и традициям, но и печальной мудрости изоляции, стены отчуждения от окружающего мира. 
Будущее казалось туманным и недостижимым, и тогда он обращался к прошлому, черпая в нём силу и надежду. Еврейская слобода в его глазах становилась «Временным Иерусалимом», оазисом памяти и смысла, где каждое мгновение прошлого согревало настоящие сердца.
«Божьим гневом лишенные города Давида,
 Мы в Ерусалиме временном, Кубинском 
Ждем не дождемся, когда Мессия восстановит
Наш город Славы, счастья и мира». (Перевод Ф.Шапиро)
Он знал, что можно сражаться с любым врагом, но испытание от столкновения со своей общиной оказалось куда суровее: личные обиды слились с идейными разногласиями, а разногласия — с личной неприязнью. Каждое слово разжигало конфликт, каждая попытка найти общий язык наталкивалась на непробиваемую стену недоверия.  Договориться им так и не удалось - и казалось, сама судьба заперла их в вечной, безжалостной борьбе.
      Рабби Иосиф бен Хаим остался между двух вечностей — земной и небесной. Ни слабый, чтобы покориться, ни сильный, чтобы победить, он не нашёл пристани ни в одном мире. Такова была его судьба: вера, опередившая своё время, и одиночество, ставшее его вечным спутником, тихим свидетельством величия, которое не смогло вместить его эпоха.
      Его достоинство невозможно вместить в эту небольшую статью и покинув землю, жизнь всё ещё тянет нити его истории сквозь себя, отложив финал его истории…
P.S Несомненно, потомки уважаемого рабби Иосифа обладают более полными сведениями о нём. Прошу откликнуться…» 
Лия Микдашиева
 Иерусалим