Разработано Joomlamaster.org.uaсовместно с Joomstudio.com.ua

                                                                                      
 
                                                                                                                             Ru  Az  En
 
                                                                                                                                                                                                              АРХИВ
Среда, 12 Апрель 2017 00:00

Белые павлины на шёлковой траве

Автор 

Сафа Керимов

Как и должно было быть – он с первого взгляда влюбился в этот город.

Он влюбился в него, когда ещё поезд ,вместо того, чтобы ускориться и наконец-то закончить длинный путь в несколько дней из северной столицы  в столицу одной из южную республик, и доставить наконец-то его на самый настоящий юг ,  – не в какой-нибудь курортный городок на побережье, а в настоящий старинный город на море, с крепостной стеной с волнорезами и с узкими разрезами бойниц ,с прекрасным, выгнутым дугой заливом; ксолнцу, к солнцу, к солнцу, к морю, к бесконечному веселью и радостям жизни,  – вместо этого поезд всё больше и больше замедлялся, пока наконец уже окончательно не замер на вокзале, больше похожем на какой-то восточный дворец с закрученными минаретами, с какими-то вычурными окнами и крышами.

Он влюбился в этот город, стоило только ему – даже из окна поезда – увидеть, как непобедимый, неуёмный морской ветер пригибает к земле деревья и увидеть, как яркий свет солнца заливает всё вокруг. И ещё, конечно, он не мог не думать, что они едут по той же дороге, по которой когда-то прошли многие святые, от Митры и до Иисуса и его ближайших сподвижников… И его сердце дрогнуло раз и навсегда… Он не был готов к этому, как не бывают готовы к внезапной любви, – но и это произошло мгновенно и бесповоротно. Возможно, этому способствовало одно из тех землетрясений, которые происходили далеко на дне моря, от которых до города доходили лишь слабые, почти неощутимые толчки, но из-за которых у некоторых особенно чувствительных людей мог легко помутиться рассудок.

На перроне их встретили замечательно: эпоха празднеств и отмечаний приезда значительных или относительно значительных гостей уже раскручивалась по полной программе, и каждого более-менее известного деятеля культуры, не говоря уже о партийных бонзах, встречали так, будто он прибыл неведомо откуда, и принёс этим просто неизмеримое счастье. Конечно, на перроне оказались и неизменные радостные чистенькие младшие школьники в шортах, в белых рубашках и в красных галстуках, с букетами цветов в руках, – очевидно одуревшие от жары, но стоически переносящие это многочасовое ожидание, чтобы показать всё счастье подрастающего поколения и достойной смены от их приезда. Здесь же был и представитель вездесущего племени надзирателей за всеобщей нравственностью, в характерной полувоенной одежде из ведомства всесоюзного душегуба, и тоже, как и их генерал-душегуб, в очках в круглой металлической оправе, и с таким же неподвижным, неулыбчивым, неприступным выражением лица, –   очевидно облачённый огромной властью, которую все они использовали только во зло.

Конечно, встреча была не такой грандиозной, как та, которую режиссёр не так давно наблюдал в столице по поводу возвращения из Сорренто, как было сказано в передовицах, «гениального великого пролетарского писателя». К слову сказать, нововернувшийся  не был гениальным, а только достаточно уверенно играл в высшей писательской лиге; до «великого» ему уже было очевидно не допрыгнуть, а что касается его «пролетарского» начала, то сложно было представить другого человека, более далёкого от пролетариата, который приехал в страну, чтобы хвалить в глаза и есть с рук тех, пренебрежение к которым он неоднократно и крайне неосторожно высказывал в присутствии разных людей, и которые теперь выделили ему громадный роскошный особняк и прочие соответствующие радости. Но даже эта встреча на окраине империи проходила по тому же сценарию, как и в столице. Конечно, и режиссёру, который был тщеславен, хотелось бы грандиозных празднеств в духе Древнего Рима, приветствующего своих победителей, с трубами, с колесницами и с лепестками роз. Однако он никогда не был ни в какой оппозиции, а только успел написать несколько статей в известной газете и даже выпустить пару книжек о «строителях будущего», и, к своему счастью, удачно перехватил несколько заказов на написание сценария к циклу документальных фильмов, которые нынешняя власть особенно ценила, за что и получил в результате очень интересную премию и даже почётное звание. Поэтому на перроне оказалась не только ошалевшие от жары юная смена, но даже небольшой духовой оркестрик и отдельная группа музыкантов с местными инструментами. Духовой оркестрик и местные музыканты несколько не в лад заиграли какую-бодрую местную музыку с революционным колоритом, и прямо на асфальте перрона перед поездом несколько танцоров в черкесках того кроя, какого никогда не было ни у одной местной народности, бодро станцевали в честь прибывших задорный национальный танец, которого также не один из живших здесь народов не знал. Режиссёру и двум другим членам делегации тут же надели какие-то тяжеленые, дико жаркие бурки из лохматой овечьей шерсти и такие же лохматые шапки, которые должны были олицетворять национальную одежду, – правда, в этих краях никто никогда таких одежд не носил. И вся делегация, порядком одуревшая, так и пошла в бурках и в шапках под палящим солнцем к машинам, вызывая недоуменные взгляды прохожих. Пока шли к автомобилям, режиссёр даже разобрал через мех своей лохматой шапки, как один из прохожих махнул портфелем хорошей жёлтой кожи в их сторону, и достаточно ясно сказал своей спутнице на высоких каблуках:

 – Аборигены какие-то дикие.

В большом автомобиле, где пассажирские места располагались напротив друг друга, перед ним оказалась женщина с совершенно необыкновенным лицом. Он с удивлением отметил, что эти бледно-розовые губы очень чёткого рисунка не от хорошей помады, а просто сами такие от природы, а миндалевидные глаза не подведены, а от природы оттенены невероятными ресницами. Он с первого взгляда отметил её необыкновенную стройность, бесконечно высокий подъём ноги и изящество движений, по которым безошибочно определил, что она долгое время занимается танцами. Именно из-за этого, а ещё из-за миндалевидного разреза глаз и сверкающих на солнце смоляных волос, он тут же представил себе, какова она в танце и в любви, и не мог не вспомнить, потому что всё-таки был поэтом, о Саломее и о её танце:

Сколько раз менялись мы ролями, 
Нас с тобой и гибель не спасла…

Странно, но обычное радостное чувство, которое посещало его в те мгновения, когда действительность пересекалась с поэзией, почему-то в этот раз даже и не думало посещать его, и это ещё больше его насторожило. Странно было признаваться даже самому себе, что он не увлёкся, по своему обыкновению, очередной красивой женщиной, хотя и не отрицал эту возможность во время романтического пребывания на знойном юге. Больше того – он уже в дороге втихомолку рассчитывал завести какую-нибудь интрижку , помятуя о поездках с коллегами по цеху в Коктебель ,где пьянство плавно ( а иногда и не плавно) переходило в распутство, и к концу поездки всё могло перемешаться так, что даже сами участники процесса, окончательно потерявшие разум от жаркого солнца, моря и вина,  –  как это может только с теми, кто одиннадцать месяцев в году проводит в широтах, где нет не только хорошего солнца, но даже полноценного солнечного света,  –  до такой степени, что переставали окончательно понимать ,что происходит…

В эту поездку высочайшей милостью он был назначен руководителем делегации, – очевидно, в знак поощрения и задатком к будущим заслугам, и значит, уже этим был выделен из всех, и рассчитывал на особый приём. Два других члена делегации, романистка и декламатор, были, конечно, на вторых ролях. Особенно это касалось декламатора, которого вызвали в самый последний момент для замены первоначальной кандидатуры, которым был политически правильный поэт, писавший о красотах деревни, и которого заменили по непонятной причине. В конце концов послали этого декламатора, тихого, милого и очень скромного человека, который всех и всего стеснялся, но на сцене преображался в сущего демона, и легко приводил любой зал в полное исступление, особенно когда громовым голосом читал стихи-лозунги Командора:     

Пули, погуще!

По оробелым!

В гущу бегущим

грянь, парабеллум!

И теперь, вместо окончательного и радостного прибытия на настоящий юг, режиссёр испытывал совершенно непонятной причины острый страх, который только усиливался, когда он разглядывал эту танцовщицу. Почему-то его особенно его настораживала и вызывала недоумение большая сумка, которую она держала в опущенной правой руки, и которая совершенно не подходила к её изящному летнему костюму и явно парижской шляпке. Но потом назначение сумки разъяснилось само собой, – она стала доставать из неё какие-то сувениры, и стала раздавать их гостям. Очевидно, их было много, потому что сумка была ещё очевидно полной и даже, скорее всего, не очень лёгкой. Она протянула подарок и режиссёру, и вручила ему какую-то крошечную поделку из тонкого металла в виде открытой ладони с вытянутыми пятью пальцами, – сильнейший оберег, «Рука Фатимы», что было совершенно удивительно при теперешней власти. Он почувствовал сильный запах духов, больше подходящих для вечернего выхода, и это тоже не вязалось с её образом, – такая женщина не могла ошибиться с духами... И ещё – какой-то сладковатый, неизвестный запах, от которого ему стало уже не просто страшно, а он испытал настоящий ужас. Он понял, что этому есть какие-то причины, но не смог найти этому объяснений…

            Сидевший рядом с ним чиновник в полувоенной форме зорко заметил его взгляд, которого он не мог оторвать от дамы с большой сумкой, и незаметно толкнул его локтем.

 – Здесь не принято так разглядывать женщин, – негромко сказал он с незаметной ухмылкой.  – Даже балерин.

 – Извините, – сказал режиссёр.  – Я просто растерялся. Ещё не могу собраться после поезда; стою вот, и всё ещё качает, как от землетрясения…

 – Это в море, далеко отсюда. Но и в городе немного потрясло.

            Они долго ехали по шумному яркому городу, мимо прекрасных нарядных домов белого камня, многие из которых были украшены старинными гербами, одно только изучение которых может порадовать взгляд любознательного путешественника, мимо красивых парков, полных деревьями и цветами, мимо  бесконечной нарядной набережной, мимо моря, которое и в самом деле было лазурным,  –  и режиссёр смотрел на это с сожалением, что они ни разу не остановились, и у него было странное ощущение, что всё это великолепие так и пронесётся мимо ,и что не будет никакой возможности посмотреть поближе…

Декламатор тоже смотрел в окно автомобиля на город как заворожённый, а потом протянул руку на улицу как за помощью, и продекламировал:

 – Небо в зареве, жаром огней раскалённое,

Очень близко – совсем у окна моего ...

То ли древнее празднество огнепоклонников,

То ли факельное торжество?

Они ехали стремительно, как и положено ехать в большой машине из правительственного гаража, пока не оказались за городом, и после нескольких постов охраны и последних высоких ворот, остановились наконец-то в большом ухоженном саду, – точнее, судя по размерам – загородном парке со старинными большими деревьями, абсолютно пустынном.

            Режиссёр вышел из автомобиля вслед за стройной женщиной с большой сумкой, и понял, что не может оторвать от неё глаз.

 – Она балерина?  – как можно безразличнее спросил он чиновника, делая над собой усилие, чтобы отвести взгляд. Он увидел, что декламатор тоже смотрит ей вслед, и совсем тихо, почти шёпотом, читает:

 –   Нежнее нежного

Лицо твоё,

Белее белого

Твоя рука,

От мира целого

Ты далека,

И все твоё —

От неизбежного ...

 – Она – супруга ...  – Он назвал фамилию чиновника, который по должности был одним из первых людей в этой маленькой республике, и ведомство которого имело абсолютную власть над многим судьбами, – особенно над теми, кого теперь называли «творческой интеллигенцией».  – Он мой главный начальник. Он должен был быть здесь, но эта, –   он недружелюбно кивнул в сторону высокой женщины, – сказала, что он очень устал, и спит; придёт, когда проснётся.

 – Странно слышать такое о супруге своего начальника, – с тонкой улыбкой заметил режиссёр.

 – Она скакала раньше на сцене, пока он её не отучил, – для человека его профессии он был слишком разговорчивым. Видимо, постоянная необходимость молчать и скрывать все эмоции всё-таки требовали выхода, и он отводил душу на приезжих.  – Понимаете, только что услышит – сразу всё на сцену тащит. Её подруга, любовница Голубоглазого Пьяницы, на сцену в столице выходила босиком и с флагом, и танцевала так под «Марсельезу», – эта тоже решила танцевать босиком. Это всё Голубоглазый, привёз от неё письма…А теперь какая-то Ада в столице, тоже её подруга, написала, что вообще решила танцевать голой, – так и она ей написала в ответ, что тоже хочет попробовать…

 – Не Ада, – поправил его один из комитета по встрече, щёголь в прекрасном белом костюме, с уложенными волосок к волоску причёской и аккуратно подстриженными тонкими усами.  – Не Ада, а Ида. Рубинштейн. Почему кто-то читает их личные письма – это уже не обсуждается, правда?

 – Ида? Ида Рубинштейн?  – спросил столичная романистка. В поезде она всю дорогу во время остановок скупала с рук на станциях отвратительного качество вино, из-за которого алкоголем пропах весь вагон, и сама в одиночку всё это тихо выпивала. Очевидно, эти процедуры в её сознании были прочно связаны с прошлыми «поездками на юг». Удивительно, но никаких следов похмелья при этом не наблюдалось, – она только изыскано побледнела за эти дни в дороге. К счастью, им троим, – режиссёру, романистке и декламатору, – принимающая сторона выкупила каждому по отдельному удобному СВ, и режиссёр только мог с ужасом представить, чтобы было бы, если они ехали все вместе в одном купе.

 – Я видела, как она танцует этот Танец семи покрывал, – голая порнография! Всё снимает с себя под музыку, и в конце остаётся без одежды. Худая такая, правда! Это всё влияние Дягилева!  – сказала романистка, показывая всем своим видом, что нет смысла распространяться дальше о таких тонких темах с провинциалом, неизвестно где раздобывшим приличный костюм и сделавшим модную стрижку.

 – Я не о пошлых постановках пошлого Дягилева, этого растлителя малолетних и кокаиниста, – пренебрежительно кривя рот, сказал щёголь.  – Сержу я говорил о его «творчестве» в Париже, когда он ставил «Чёртика из табакерки» с этими прекрасными декорациями Миро и Эрнста.  – У романистки непроизвольно открылся рот.  – Мы тогда с Андре и Лу…

 – С кем?.. – через силу, благоговейным шёпотом спросила романистка.

 – … с сюрами, с Андре Бретоном и Луи Арагоном, написали им, что это – продажа искусства недостойным дельцам, – а Серж и есть недостойный делец. Сейчас, если говорить о влиянии, то правильно вспомнить постановку Евреинова.

 – Её же не было, – сказала романистка, пытаясь нащупать дно, чтобы окончательно и с позором не утонуть.

 – Для кого-то она была, и была даже несколько лет. Это было воплощение того, сколько вреда может принести большой талант.

            Романистка застыла в оцепенении, и не могла произнести ни слова.

  – Не знаю, – вовремя вмешался в разговор чиновник в очках, который, как оказалось, внимательно слушал их беседу.  – Если я вижу голую женщину – значит я вижу голую женщину. Скорей бы её муж приехал, а то мне как-то не по душе рядом с этой…танцовщицей.  – Да-да, подумал режиссёр, совершенно точно! Оказывается, не только мне не по себе от этой танцовщицы.  – Пожалуйста, пойдёмте в дом, нас уже ждут. Скоро должен приехать соратник хозяина дома; вам и мне нужно будет его встретить, так положено. Я вас представлю.

В глубине парка оказался двухэтажный просторный дворец бледно-розового мрамора, весь окружённый огромными кустами роз разных сортов. Стол для гостей был накрыт на открытой веранде на втором этаже, откуда открывался вид на облака из роз внизу и на море вдали.

Режиссёр и декламатор решили пройтись по веранде, чтобы посмотреть сверху на окрестности, и увидели, что в дальнем углу, за цветами в большой вазе, в одиночестве стоит щёголь в белом костюме и тоже пытается что-то рассмотреть в глубине сада. Режиссёру очень хотелось задать ему несколько вопросов об этом доме, но не успел он и открыть рта, как между ними оказалась романистка.

 – Вы видели, какой там стол?  – спросила она, блестя глазами.  – Это какое-то безумие! Я хочу подробно описать каждое блюдо в новом романе, потому что это произведения искусства! – она, очевидно уже принявшая вина, без всякого стеснения оценивающе разглядывала щёголя с ног до головы.

 – О, это будет занимательно, – сказал тот.  – Обратите внимание, что у стен, под арабскими надписями, стоят стойки от разных винзаводов.

 – Это безумие!  –   сказала она, и унеслась, увлекаемая своими демонами.

 – Очень красивый зал, – сказал декламатор.  – Особенно, эта каллиграфия на стенах. Жаль, я не умею читать по-арабски.

 – Это божественные имена и цитаты из Божественной книги, – сказал щёголь куда-то в сторону.  – Раньше здесь молились.  – Он посмотрел вслед романистке, и тихо, будто самому себе, сказал: – С точки зрения культуры, между ценителем вин и пьяницей или между грубым обжорой и утончённым гурманом — пропасть. Но оба они — рабы одной страсти. Вы хотели что-то спросить? – сказал он режиссёру.

 – Вы, видимо, учились в Европе?  – осторожно спросил режиссёр.

 – Как вам сказать…Конечно, учился, и в Европе, и на Востоке ...Но окружение, воспитание, семья, – всё это даёт куда больше, чем специальное образование…И особенно отношение людей, которые знают твою семью, и всегда готовы открыть всё – это тоже очень важно.

 – Мы здесь никого не знаем, – сказал декламатор.  – Можно спросить, из какой вы семьи? Я знаю, что это здесь очень важно.

 – Это важно везде.

 – В прошлом году мы были чуть севернее, на праздновании юбилея нашего романтичного Демона, нашего Байрона-Лермонта. Так там всё больше наследников князей. Кого не тронешь – все княжеского рода.

Щёголь сумрачно и недоброжелательно взглянул на него исподлобья, и декламатору стало совсем не по себе от этого взгляда.

 – Ваш романтичный Лермонт, кстати, как было написано в донесении государю, отличался «мужеством и хладнокровием», особенно во время ночных «кинжальных» походов, когда полностью вырезали население отдельных деревень, независимо от пола и возраста … Сейчас ему ставят там же памятники и проводят литературные вечера…Такой же бред, как и с Сержем. Не удивлюсь, если именем Дягилева когда-нибудь назовут какую-нибудь детскую школу.

 – Нет уж, такого не может быть! Ему же специальным указом запрещали даже приближаться к учебным заведениям.

 – Подождите, – и это увидим… А я не из князей, – сказал он просто.  – Я царского рода. Я знаю своих предков до десятого колена точно. В городском архиве есть документы об этом. Если их ещё не изъяли. Мы прямые наследники царицы из Халкиды.

 – Подождите, – это какой царицы? Неужели Саломеи? И вы – здесь?

 – А где мне прикажете быть? Больше некуда…Все, кто мне важен в этой жизни, и всё, что я люблю в этой жизни, – у них, в заложниках. Это, как я понимаю, обычная практика…Так что никуда я не денусь. Удивительно, что вы знаете о Халкиде и её царях, – в наше время встретить учёного человека, особенно среди штатных поэтов – большая редкость… Если вам интересно, мы по линии её второго мужа, её двоюродного брата по матери, Аристобула.

 – Я этого не знаю, – честно сказал режиссёр. Он даже не обиделся на «штатного поэта». – Это выше моих знаний, как мне не стыдно в этом сознаваться.

 – В незнании сознаваться не стыдно, а трудно, потому что преодолеть свою гордыню может не каждый. Я думаю, это потому, что в вас нет презрения к людям. А презрение –   это и есть начало гордыни.

А ещё, подумал режиссёр, это и есть самое начало «дороги тиранов», в конце которой человек начинает считать себя и только себя мудрейшим из мудрых, справедливейшим из справедливых, и чтобы все подчёркивали его мудрость и справедливость … Со временем они отсекают от себя сначала людей малознакомых, потом — родных и друзей. И наконец, даже самого Бога. Никто не нужен гордому, даже восторг окружающих его уже не интересует, и лишь в себе самом он видит источник собственного счастья…

Стой, стой, – сказал он себе.  – Что за заумствования? Я тут только чтобы наслаждаться природой! Вином, едой, женщинами! Это же ЮГ, чёрт подери!

 – Я не до конца понимаю значение Танца семи покрывал, и это меня мучает, – вернулся он к заинтересовавшей его теме.  –   Кажется, в нём меньше всего эротического. Не могли бы вы объяснить?

 – Просто человек снимает все символы, которые окутывают и затемняют его природу со дня рождения, и остаётся чистым.

 – Четыре из них– это огонь, земля, вода и воздух? Это я знаю. А остальные три?

 – Основа сущего – тело, душа и дух. Но и тут есть разные толкования. Возможно, что речь идёт о семи смертных грехах. Как избавишься от них, самое время начинать радостный Танец семи покрывал, и готовиться к чистой смерти.

 – А я думал, это танец Саломеи, за который она получила голову Иоанна Крестителя, – сказал декламатор.

 – Допускаю, что и она его танцевала… Не забывайте, что она была падчерицей Ирода Антипы, а он был братом её покойного отца, за что Креститель открыто выговаривал ему, подрывая царский авторитет… Ирод Аптипа терпел Крестителя только потому, что понимал, что он – святой, и однажды использовал ситуацию как хотел: он как бы и ни причём, а только выполнил обещание, данное падчерице. Скорее всего, она даже и ничего не просила. Не думаю, чтобы потом бы ей удалось стать царицей Халкиды и Малой Армении, если бы это в самом деле было так…А вот Ирод Антипа умер в заточении и в полной безвестности и нищете.

Наследник царского рода замолк, потому что к ним подошёл чиновник в очках, которого нужно было также опасаться, как и его коллег в столице. Чиновник посмотрел на принца как на пустое место, и очень вежливо сказал режиссёру:

 – Извините, хозяина дома пока нет, – он отдыхает. Он хотел встретиться с вами. Пусть отоспится, он уже несколько месяцев не спит совсем, – поставили председателем комиссии на следствии, поэтому мы ночами работаем и готовим списки.

Режиссёр кивнул:

 – И у нас также; оказалось, что вокруг враги…

 – Причём везде, куда ни глянь, – сказал принц.

 – Здесь всё-таки не так, как в столице, – сказал чиновник.  – У вас всё больше врачи травят народ.

 – А у вас?

 – А у нас это оказались математики.

            Пока режиссёр думал, кто же может нанести стране больше вреда – врачи или математики, он решил, что всё-таки лучше казнить математиков, потому что если извести всех врачей, то это будет совсем плохо. Правда, он так и не смог додумать, какой же вред могут нанести математики, – очевидно, через какие-то свои вредительские расчёты…

            …Пять десятков лет спустя один из наследников этих математиков, приехавший на несколько дней в страну и город своих предков, будет ходить в одном из самых солидных кварталов города, где когда-то жил весь цвет науки, и со слезами на глазах, которые невозможно будет удержать, будет читать памятные мраморные доски на фасадах каменных домов, на которых будут значиться дата рождения и смерти такого-то профессора, доктора наук или академика, –  даты рождения будут, конечно, разные, но дата смерти у всех – одна, та самая, когда по городу ездили грузовики с металлическими кузовами, на которых было написано «Хлеб» или ещё хуже – «Мясо»…

 – Я вообще вне политики, – не забыл уточнить декламатор.  – «Я сведущ в чистом искусстве и в женщинах»; всё остальное вне меня. Я ничего в этом не понимаю.

И это были главные покрывала, покрывала его и его времени, – ложь и страх, и это единственное спасение в это время… Ложь и страх во спасение – но всё равно остаются ложью и страхом...

 – Вы же лауреат?

 – Да.

 – Тогда не может быть, чтобы вы были вне политики. Государство вас любит, и вы обязаны отдать ему всё.

И если ты продался дьяволу – то придётся служить ему искренне.

 – Идите за стол, – сказал чиновник.  – Там только вас нет. Но вы всё правильно делаете, – сказал он режиссёру.  – Как руководителю делегации вам следует держаться несколько отстранённо от всех.  – Он поощряющее улыбнулся.  – Думаю, это поможет вам в будущем. Пойдёмте вниз, пора встречать, –   он уже идёт. Помните, что он лично занимается искусством. Он лично занимается всем. Если всё хорошо, ваш каждый приезд сюда будет как в рай.  – Режиссёр увидел, что по дальней дорожке к дому идёт маленький человечек в строгом костюме-тройке, совсем неподходящем к лету, и его очки в металлической оправе издалека поблёскивали на солнце. Он шёл среди кустов с ярко-красными розами, и солнце заливало светом его и весь сад так, что режиссёру почудилось, что он идёт в красном поле, – поле, полном крови.

Господи, подумал он, что же такое со мной творится? Я всего пугаюсь, всех боюсь…

 – Кто это?  – спросил режиссёр.

 – Вы не знаете? Это старший друг и соратник хозяина дома. Сейчас он в отпуске, приехал поприветствовать вашу делегацию. А после отпуска, на пленуме, он, думаю, станет Первым, так что скажите спасибо за знакомство. Скорее уж бы хозяин дома появился, – где он тут в этом доме спит, в какой комнате… – Здравствуйте!  – радостно сказал он правителю.  – Мы так рады!

            Режиссёр с удивлением отметил, что этот местный правитель больше похож на усталого школьного учителя, возможно даже – на директора небольшой школы, замученного работой, проблемами с учителями и с нерадивыми учениками. Но конечно, это было первое и обманчивое впечатление. Режиссёр впервые увидел, как здороваются за руку эти новые господа: правитель подал руку чиновнику, которую тот спешно и осторожно принял, – но правитель не сжал пальцы, а только милостиво дал подержаться за свою длань, и так же прямо отвёл руку назад. При этом он смотрел не на чиновника, будто его и не существовало, а на режиссёра. Чиновник радостно поклонился, и исчез, оставив их одних.

 – Ты – руководитель делегации?  – сказал правитель. Он выглядел очень усталым, с очень бледным, совсем необычным для местного солнца, лицом, с большими синеватыми кругами вокруг глаз, которые не скрадывали даже очки.  – Такой молодой.  – сказал он, медленно двигая губами.  – Стихи пишешь? Фильмы снимаешь?

 – Фильмы.

 – Приезжай к нам, будешь снимать фильм о нас. Я напишу в столицу, что оставил тебя здесь на … сколько тебе надо, чтобы снять фильм?

 – О чём?  – ошарашенно спросил режиссёр.

 – Ты же не поэт? До тебя приезжал Голубоглазый пьяница – так тот вообще думал, что в Персии, – он закрыл глаза и неприятно хмыкнул.  – Ты тоже пьёшь?

 – По сравнению с ним – можно сказать, что нет.

 – Научишься. Здесь все пьют. Я только болею, мне нельзя алкоголь, – он неторопливо поднял руку, и крепко потёр себе затылок.  – День какой-то сумасшедший. Ты никого не слушай. Даже меня. Особенно меня – мы вообще не спим уже несколько месяцев…Утром в море было землетрясение, а сегодня ещё и солнце стоит, – так что все будут нести что попало. Здесь и так все сумасшедшие, а тут вдобавок ещё и это. Ну вот как здесь жить, скажи?.. Живут себе люди на севере, мёрзнут всю жизнь, им даже о женщинах подумать времени нет, – пока отогреешься! А тут просто деваться некуда… – Он хитро подмигнул режиссёру, и тот рефлекторно осклабился в ответ.  – Нам тоже нужны фильмы. Комедию снимешь? Я недавно смотрел такую комедию, прислали из столицы, –   там какие-то сумасшедшие нищие в обносках из деревни едут на пароходе в столицу на какой-то конкурс. Все поют: почтальоны, конюхи, агрономы. Короче, как у нас, – здесь тоже певцов больше чем людей. Снимай давай. Слуг тебе дадим, танцовщиц. Дворец подберём.

 Бойтесь доброты тиранов! Бойтесь тиранов, дары сулящих…

 – Я больше по документалистике. Как что изменилось, какие преобразования.

 – А что изменилось?  – небрежно бросил правитель.  – Были рабы, так и остались. Были слуги, так и остались.

            Режиссёр в страхе оглянулся – но этот человек был совсем не дурак, он точно знал, что их никто не слышит.

 – Не бойся ты так, – лучезарно улыбнулся правитель, разом ниспровергая столичную знаменитость до испуганного раба, который не знал, где скрыться от возможного наказания за страшные речи.  – Я возил «великого пролетарского», он тоже сюда приезжал после возвращения.  – Будь он неладен, подумал режиссёр, второй раз за утро помянут!  – Так это он до этой самой революции писал, что не видел ничего, более похожего на ад, чем наши нефтяные прииски… Как он хорошо написал! Сейчас вспомню дословно. – Он посмотрел в небо, и начал цитировать: – «Эта картина подавляла все знакомые мне фантастические выдумки устрашённого разума, все попытки проповедников терпения и кротости ужаснуть человека жизнью с чертями, в котлах кипящей смолы, в неугасимом пламени адовом. Я – не шучу. Впечатление было ошеломляющее», – Очевидно, у него была очень цепкая, профессиональная память на то, что, когда и кем было сказано.  –   Зато в новый приезд только и успевал писать, как там всё изменилось, и какими стали героями люди в «свободной профессии». Буревестник, понимаешь!.. Хотел бы я увидеть, что там изменилось. Как ишачили на приисках, так и ишачат, и будут ишачить и сто лет спустя; как тонули в нефти, так и будут тонуть, – только чтобы хозяин положил в карман ещё пару золотых. Нобели сначала изобрели адское оружие – динамит, а потом вложили свои кровные в добычу нефти, крови ада. Что ещё может быть больше похоже на кровь ада? Жидкое, маслянистое, чёрное, с запахом крови?.. Вы не чувствуете: здесь везде пахнет нефтью, а нефть пахнет кровью?

Это адское жидкое золото, ради добычи которого сначала погибают сотни людей, а потом, когда приходит пора его продавать и наживаться, – тысячи и тысячи, иногда – целые страны и народы…

 – Я думаю, – сказал режиссёр, – всё это издержки прогресса…

 – Люди – это издержки прогресса? Замечательно сказано! То есть чем больше изводится людей, тем больше прогресс? Давайте тогда изведём всех людей, чтобы остался один прогресс!   

Режиссёр, чтобы уйти от очевидно опасного разговора, сказал:

 – По справедливости, «великий пролетарский» всё-таки как писатель очень талантливый, – он понимал, что с этим человеком можно ожидать чего угодно, в том числе и провокации на откровенность, которая в конце концов может обернуться против него самого, и поэтому попытался переменить тему разговора на ту, где чувствовал себя увереннее. Его только разрушают, как обычно, женщины и тщеславие. Я был у него, в особняке Рябушинского, который ему выделили, – просто потрясающий дом.

 – Мы тебя свозим в загородное именье, где жил Голубоглазый Пьяница, – увидишь, что значит «потрясающий». Благодаря нам, не выходя из дома, он полностью переместился от тамошних чудес в Персию. А этот дом – разве он плохой?

 – Он прекрасный, – искренне сказал режиссёр.  – Интересно, кому он принадлежал?

 – Это не важно, – сказал правитель.  – Кому бы он не принадлежал, он сейчас должен плакать кровавыми слезами, когда видит, кто ходит по комнатам его дома его семьи, кто ест за его столом и, кто спит в его постели… Скажите, как люди не боятся жить в чужом доме? Даже если они не суеверные, и вообще ни во что не верят, – всё равно надо быть полным глупцом, чтобы не понимать, что такое вселение в конце концов обернётся неотвратимым проклятием и на их головы, и на головы их детей…

 – Я никогда не думал об этом. Это же везде так, все въезжают в чьи-то бывшие квартиры, это же целое поколение такое.

Правитель посмотрел на него пронзительным взглядом сквозь стёкла очков, и сказал:

 – Ведь не может же быть, чтобы целое поколение было проклято, правда?.. Хотя, бывают и проклятые поколения, и потерянные, и убитые… Отец того, кто построил это дом, когда-то оплатил учёбу и содержание в Европе мне, и ещё нескольким молодым людям. Если бы не это, мы бы просто казнили его сына…Пусть теперь молится за память своего отца, молится за нас и вообще за всю нашу власть ...Я бы вот никогда не стал здесь жить.

 – У «великого пролетарского», конечно, всё помпезно, – продолжал говорить своё режиссёр. – Ему дали особняк, думаю, самый стильный модерн в столице. Но я так и не понял, кто же с кем живёт: его сын со своей красавицей женой, или красавица-жена сына – с «великим пролетарским». А его сын просто ходил потерянный.

 – Наверное, её к ним приставили; это обычная практика подводить красивых женщин.

 – Но это же жена сына.

 – Какая разница?.. – Он снова хитро подмигнул и лучезарно улыбнулся, и это у него вышло очень мило и невероятно обаятельно; очевидно, это был хорошо отрепетированный трюк.  – Идите к гостям, подумайте; я приведу себя в порядок, и тоже скоро выйду знакомиться.

            Режиссёр, с порядком помутившимся рассудком после удивительного общения, видимо, перепутал лестницы, и вышел не к столовой, а на другую веранду, и услышал какие-то ужасные утробные звуки, и завернул за угол, готовый увидеть что угодно – битьё ногами, пытки, истязания, – но вместо этого увидел романистку, которую рвало уже желчью с балкона второго этажа прямо на розовые кусты внизу, и его самого чуть стошнило при виде этой отвратительной картины, но он смотрел и не мог оторваться. Он подумал, что надо подойти к романистке, и поддержать её, потому что она так опасно судорожно перегибалась через балюстраду, что вполне могла рухнуть вниз, но не смог заставить себя сдвинуться с места.

            Он почувствовал, как его осторожно и заботливо взяли под руку, оглянулся, и чуть было не попятился назад от страха – это была дама с большой сумкой, с которой она не расставалась.

 – Пойдёмте, – тихо сказала она.  – Вам не нужно на это смотреть. Вам нужно видеть другое. Я хочу вам показать то, чего вы нигде больше не увидите. Только очень, очень тихо, пожалуйста.

            Она повела его за собой вниз по винтовой мраморной лестнице. Она шла впереди своими лёгкими стремительными шагами, будто летела над землёй. Они непонятным образом вышли в ту часть сада, который был за домом. Здесь были совсем другие деревья, все совершенно незнакомые режиссёру, который и так не очень хорошо разбирался в растительности.

 – Тише, – ещё раз шёпотом сказала она.  – Вот, смотрите, – показала она тонкой рукой между ветвей.

            И он увидел белых павлинов, прекрасных белых павлинов, которых не может быть, с золочёнными клювами и окрашенными в пурпур ногами. Они ходили по двое между деревьев по шёлковой траве. Во всём мире не было больше таких птиц.

 – Я гуляла с ними, когда была полная луна… Я училась у них шагу, хотела ставить танец…Удивительно, что они ещё остались; эти могли их просто съесть…Я видела, шахзадэ долго говорил с вами, а он мало с кем разговаривает… Эти птицы из его наследства. Он очень скучает по ним, потому что видит их только изредка и издалека, когда получается попасть сюда, в свой дом…Он поэтому и напрашивается в эти дурацкие комитеты по встрече важных гостей…

 – …Все, кто в саду – поднимайтесь в дом!  – крикнули с веранды.  – Сейчас он выйдет, будет знакомиться.

 – … Где ваша третья?  – нервно спросил чиновник.  – Романюстка?

 – Она на веранде, – сказал режиссёр.  – Ей нездоровится.

 – Нездоровится ей!.. Станьте хоть вы двое, вот так, вместе, лицом к входу, чтобы он сразу вас увидел, как войдёт!

Правитель вошёл в зал стремительно, будто куда-то опаздывал, или что-то его подгоняло. Он был уже в другом, более свободного кроя, костюме, и в других очках – с затемнёнными стёклами; и вообще его будто подменили, – он был необычайно порывистым и резвым в движениях, весь как огонь. Режиссёр успел увидеть его в профиль, когда он проносился мимо, и заглянуть сбоку ему в глаза, где они не были закрыты стёклами очков, и обнаружил, что глаза правителя лихорадочно блестят острым колючим нездоровым светом, который были спрятаны за затемнёнными стёклами очков. Он внимательно посмотрел на режиссёра, и тот понял, что правитель не узнаёт его.

 – Ты кто, поэт?  – очень быстро сказал правитель.  – Я же просил поэтов больше не присылать!

 – Я режиссёр.

 – А ты?

 – Я декламатор.

 – Вот и залезай вот сюда, на стул, – он толкнул ногой к нему один из стульев.  – Залезай и декламируй!  Мы будем слушать.

 – Залезайте скорей, – тихо прошипел за их спинами чиновник.  – Без раздумий!

            Декламатор неловко вскарабкался на стул. Он поскользнулся на атласной нарядной обивке сиденья, но смог удержаться. Все, кто был в зале, обречённо, без малейшей улыбки, наблюдали за его действиями.

 – Давай, – сказал правитель.

 – Ноги ищут опоры незримой, – произнёс декламатор, содрогаясь внутри. Он не знал, что это за стихотворенье, и кто его автор, и что будет в следующей строке, и даже не мог вспомнить, где и когда слышал его, и почему и откуда оно сейчас пришло:


Ритм сердца – удары тимпана,
Извиваешься в пляске змеиной,
Примешь лютую смерть Иоанна?

 – Опять про танцы!  – раздражённо сказал правитель.  – Помешались вы все что ли…
Это европейские выдумки! Всё совсем не так. Это так несчастные европейцы думают, –   режиссёр отметил про себя, что и их, гостей, он даже мысленно не причислял к европейцам.  – Нет на Востоке ничего, и не было ничего, что им представляется Востоком… Кавказом… Персией …или чем ещё там «восточным». Ничего! Ни одежд, ни танцев, ни песен, ни отношений. Здесь всё не так, как им кажется! Мы просто сумасшедшие от моря и солнца … от нефти … землетрясений … Ты читай, читай чего-нибудь!.. – Он откинулся на стуле, и было видно, как он стремительно, на глазах, теряет энергию, и даже, кажется, засыпает. Прилив сил, очевидно, был полностью исчерпан, и теперь он даже говорил с всё удлиняющимися паузами…

 – Так исполни теперь, Саломея, – прочитал декламатор, не отрывая от него глаз, полных слёз. – Услаждавшая взоры тетрарха. Танец похоти гибкой алмеи. Под семью покрывалами страха…

            Танцовщицами странными скользящими шагами, вытягивая переднюю ногу вперёд, как в балете, обошла стул полукругом стул, на котором стоял декламатор, и снизу тихо, с искренним и глубоким состраданием спросила его:

 – Почему вы так страдаете?

 – Мне стыдно, – сказал декламатор, приседая на стуле так, будто не был одет.

 – Почему?  – сказала она ещё громче, и сделала ещё один оборот.  – Вам не должно быть стыдно.  – Она уже кружилась в медленном плавном танце, непонятно как скользя вокруг стула.

 – Они сильнее меня… Мне стыдно, что я не могу ничего сделать …

 – Вам…вам не должно быть стыдно! Стыдно должно быть сильному, кто намеренно обижает слабых.

 – Я беззащитен… Я уничтожен… Я ничтожен…

            Танцовщица замерла, и остановилась перед декламатором, и потянулась вверх, к нему, стоящему на стуле, и ласково коснулась ладонью его щёки, и сказала:

 – Это не так!.. Не бойся их. Не бойся ничего.  – Декламатор посмотрел на неё с надеждой.  – Ты только что сбросил все покрывала, и увидел всё так, как должен видеть…

            Она запустила руку в сумку, и движением, которым игроки в боулинг достают из желобов мяч, достала оттуда за волосы голову мужчины, и положила её на стол. Голова лежала неровно из-за рваного среза внизу – очевидно, красавице танцовщице пришлось приложить немалые усилия, чтобы отделить её от тела. Выражение лица было больше изумлённым, чем страдающим. Кровь на срезе уже спеклась, и стала почти чёрной, и режиссёр наконец-то понял, что за запах мучал его с той секунды, как он вышел на перрон вокзала, – всё-таки это был запах крови, а не нефти.

 – Моя награда, – сказала она и остановилась.  – Я тоже закончила с танцами.

            Она посмотрела в лицо своему бывшему мужу, в его потухшие глаза, и сказала ему:

 – Ты бил меня по ногам палкой! Ты бил по ногам танцовщицу…

Правитель откинулся назад в кресле, и все в комнате замерли, ожидая его реакции. Но он не двигался, и режиссёр понял, что он окончательно исчерпал все свои силы, подстёгнутые недавно специальными препаратами, и вот наконец полностью отключился. Декламатор без сил опустился вниз, и сел на стул. Он смотрел на голову, и читал ровным голосом:

Сколько раз менялись мы ролями, 
нас с тобой и гибель не спасла, 
То меня держал ты в чёрной яме, 
То я голову твою несла.

 – Тишина!  – скомандовал чиновник в очках, хотя все и так молчали.  – Личную охрану, быстро!

            В зал вбежали несколько очень рослых, крупных мужчин в темных костюмах. Они замерли, когда увидели голову своего шефа.

            Режиссёр, будто с его глаз сняли покрывало, совершенно ясно увидел всё, что будет дальше. Это было как сценарий фильма, который ему никогда уже не удастся снять: он увидел, как уводят под руки, как раненую птицу, длинноногую танцовщицу, как их троих, его, романистку и декламатора, сажают на катер и вывозят в море, где недавно было землетрясение, и теперь образовались подводные течения, которых раньше никогда не было, и найти потом того, кто ,разогретый вином и солнцем, решил поплавать ,и попал в эти течения, просто невозможно, а правитель так никого и ничего не вспомнит, и только подпишет донесения в метрополию о том, что уважаемые гости в результате несчастного случая, в котором виноваты только сами, погибли в море, а его соратник погиб во время испытания  новой пушки на секретном военном заводе, после взрыва которой ему оторвало голову…

------------------------------------

  1. Из стихотворения «Солнечный город», Али Джафри
  2. Шахзаде - принц
  3. Из стихотворения «Саломея. Последний танец», Гаэлина
Прочитано 305 раз


AZ

ENG

последние новости

Top 10 Самые Популярные Новости